С детства слышал о станице Митякинской, как о достопримечательности не только Тарасовского района, но и всей Ростовской области. Мол, старинная казачья станица, один из первых городков вольного народа на границе средневековой Руси и Дикого Поля. В духе патриотизма тогда нас воспитывали. Потомки славных казаков и во времена советского строя, смирившись с политической волей Москвы, продолжали достойно жить и работать на землях своих предков. Об этом не раз писали в местной «районке», рассказывая то об успехах современных тружеников села, то о знаменитых на Дону митякинцах в публикациях на тему истории. Всё это запечатлелось в памяти, и однажды я отправился туда, чтобы почувствовать дух и силу места, рождающего таких людей. В надежде, что никакие исторические передряги и насилие над Памятью не сломали тот духовный стержень, благодаря которому ещё жива эта земля.
От тарасовской автостанции видавшая виды «Газель» резво понесла через райцентр, выехала за поселок, и перевалила через бугор к рукаву донецкого кряжа, расползшемуся по степи, как растопыренные пальцы руки. Вдоль его изрезанной балками хребтины 65 километров петляет узкая полоса асфальта по хуторам и бывшим колхозным бригадам. Хутор Нижний Митякин, за ним Верхний Митякин, Зеленовка, Дубы...
Там и сям полузавалившиеся хаты вперемешку с новыми добротными домами. У дворов часто можно видеть сельхозтехнику — земледелие было и остаётся основным видом деятельности этих мест. Фермерствуют. Из кредита в кредит, на свой страх и риск, как в казино. Или батрачат, кто ещё в силе, у фермера в сезон. Расчёт осенью, по урожаю. Часть зерном, часть деньгами. Иногда в стране случается кризис, и расчёт растягивается на неопределенный срок. Но, что удивительно и горько пьют всегда. Как будто и нет никаких финансовых трудностей.
Мимо мелькают позеленевшие крыши низеньких летних кухонь, вместе с дворами накрытые ветвями караичей-исполинов. Ближе к Митякинской почва становится песчаной, на косогорах всё чаще начинает встречаться сосна. На въезде в станицу предупредительный знак: «Внимание, зона пограничного контроля!». Как и во времена набегов на Российскую Империю со стороны Дикого Поля станица стоит на границе. Теперь уже с братской Украиной. Маршрутка везёт вдоль длинной улицы, размеченной ярко-жёлтой трубой газопровода, въезжает в центр и высаживает пассажиров рядом с митякинской администрацией.
Сельская управа в старинном двухэтажном доме. Во дворе всегда наготове чумазая от копоти «пожарка». Митякинский лесхоз здесь, как теперь принято говорить, одно из градообразующих предприятий. Для местных «лес — наше богатство» не пустые слова. В основном это так для местных «градоуправленцев».
В деревне от чужих глаз не скроешься и все друг про друга всё, конечно, знают, кто чем дышит. Иду общаться со станичниками на майдан у Христорождественского храма. Суббота сегодня — день не базарный. Под кривыми, ржавыми навесами местного базарчика стоят два торговца. Разговорились, то да сё, упоминаю страшный лесной пожар лета 2008 года в Митякинском лесхозе. Кивают головами, тогда погиб тракторист лесхоза. Оттягивал трактором цистерну с водой с дороги, чтоб могла проехать пожарная машина, а сам не успел выскочить по задымлённому лесу — ветер накрыл его трактор волной ревущего пламени.
По официальной статистике 80% пожаров — дело рук человеческих. А митякинцы добавляют, что не все пожары по неосторожности, ведь лес всегда востребован на строительном рынке. И когда все немножко в доле, от участкового до егерей, то лес иногда загорается без видимых причин. Не вижу противоречий в их версии, тем более у них тут всё как на ладони, им видней. Да, трудно прожить в этой глухомани на зарплату в 2-3 тысячи рублей. Соблазн украсть очень велик. Но вот парадокс — чем больше незаконно приобретаем, тем беднее становимся.
Смотрю на храм во имя Рождества Христова в лучах утреннего солнца. Реставрация его тянется уже много лет. Под прогнившими лесами чувствуется твердыня казачьей веры, как скала, величественно и молчаливо стоящая посреди моря человеческой мелочности, пакости и суеты. Только и сделал настоятель Александр на пожертвования местных меценатов, что новый купол водрузил, да реставрационные леса по-над стенами поставил. Мои новые знакомые вполголоса сообщают, что батюшка ещё и машину приобрёл новую в то же самое время, когда денег дали на восстановление храма. Может совпадение, но что-то храм дальше не реставрируется. А ещё, говорят, он не очень вежлив с прихожанами и приход его от этого мал. Но если вдруг кто из станичников решит без его ведома пригласить на обряд крещения или там для отпевания попа из другой церкви, то всё — враг на всю жизнь. Удивляюсь, что неужели и тут рыночные отношения или разным богам русские попы служат, да по разным канонам? Или храм у каждого свой?
Отмечаю для себя вернуться сюда на закате, поснимать. Иду по станице к своим знакомым, поздороваться и напроситься на ночёвку. Тихо и безлюдно. Слышу, где-то во дворе колют дрова. Иду на звук. Два молодца машут топорами над горой поленьев.
Здороваемся, спрашиваю разрешения сфотографировать их за работой, представившись фотокором (ну почти так оно и есть). Во дворе встречаю хозяйку, бабу Жанну.
Просит не снимать её убогое, захламлённое подворье. Говорит, что пенсия маленькая и уходит на лекарства. Газ провести денег нет, а уголь дорогой и если даже и купишь его, то привезут напополам с пылью и песком, гореть не будет. Вот и приходится запасаться дровами. Родни нет, поэтому наняла ребят из местного ПТУ.
В лучшие времена митякинское училище было кузницей рабочих кадров для всего района. Ещё жива учебно-производственная база ПТУ и молодёжь едет сюда учиться. Надеемся с бабой Жанной, что возродится профессиональное образование в стране, не смотря на усилия наших реформаторов. Ведь сегодня грамотного сварщика или токаря днём с огнём не найти, а они на селе всегда нужны, как воздух. Прощаюсь, иду дальше по станице.
Давно не был в деревне и на свежем воздухе после городских шума и пыли всё кажется в этом месте ярким и необычным. За крышами домов воткнулась в небо наблюдательная вышка пожарной охраны лесхоза. Заворачиваю на удачу к пожарникам. Поражает аккуратно выкрашенная калитка и контраст свежих, чистых клумб, дорожек, скамеек и дверей лесхозовской пожарки на фоне всеобщего уныния и запустения в станице. Как потом оказалось, огнеборцы готовились к очередной проверке.
В караулке четверо. Домино, чай, постоянно шипящая рация в руках дежурного. Спрашиваю разрешения залезть на вышку, полюбоваться видами. Мужики подкалывают, мол, есть ли мне уже 18 лет. Отвечаю, что, к сожалению уже было. Смеются, разрешают залезть.
Вышка качается на ржавых растяжках, а я, перебрав прутья лестницы руками и ногами, влезаю без передышки, протискиваюсь в узкий люк «голубятни» и встаю на качающийся, как палуба корабля, пол. И тут тоже есть рация.
Как только я взобрался, снизу вышли на связь из караулки. Порекомендовали взять бинокль (тут же рядом с рацией лежал) и с объективом не высовываться сильно, т.к. «на границе тучи ходят хмуро». Смотрю сквозь дымку осеннего дня в сторону нэзалэжной Украины. На украинском берегу Донца виднеется полуразрушенный храм. По архитектуре угадывается его сходство с митякинским. Дальше, на горизонте, окраина Луганска (36 км). Когда-то в наших местах была загадка: «Что такое — красный, длинный, колбасой пахнет?» Ответ: «Автобус Миллерово — Ворошиловград». А ещё, помню, на ворошиловградский базар мы ездили в августе за школьными принадлежностями. Такие вот воспоминания посетили меня тут.
Здесь же, в «голубятне», вижу прикреплённую на стене схему местности. На сетке квадратов насчитал 17 озёр, оставленных Северским Донцом, за время постепенного смещения его русла к подошве мелового кряжа. Тут же в Донец впадает Деркул. Как потом выяснил у местных, в месте слияния рек археологи обнаружили поселения датированные 5 тыс. лет до н.э. Но самое удивительное, что в этих местах жило загадочное для учёных племя женщин-воительниц, амазонок. По моим соображениям, сама земля-матушка здесь необычна в сакральном смысле. Уж кто-кто, а древние люди знали и чувствовали это лучше нас. Потому и выбирали это место для жизни на протяжении тысячелетий. Да и старое название этих мест Божедаровка, говорит о многом. Земля, подаренная Богом. А Бог плохого не подарит.
Здесь же на источнике случилось и чудо обретения иконы Параскевы Пятницы, защитницы всего живого от мора. Мне больше понравилась легенда, по которой образ вынырнул из родника, явившись двум местным девицам, шедшим через лес домой. Но более распространена версия о том, что девицы услышали голос от иконы возле этого источника, и икона ниоткуда не выплывала, а висела на дереве. Как бы там ни было, случилось сие чудо во время эпидемии моровой язвы скота в округе. Пришли люди, взяли явленную икону и обошли с ней всю местность, после чего мор прекратился. И в 50-х годах столетия на этом же месте чудеса всякие случались. Старожилы ещё помнят. В честь Параскевы в местном храме два раза в год празднуют престольный праздник. На праздник этот съезжается много народу со всей округи. По иронии судьбы, нежданно-негаданно для меня, следующий день моего пребывания в станице оказался как раз осенним днём празднования этой казачьей святыни!
Здесь же, в этих лесах жил блаженный Паршек. Спрашиваю у местных:
— Кто такой? Никогда не слышал про такого.
— Порфирий Иванов. Разве не слыхал? Кто ж на Юге России о нём не знает.
Ах, вон оно, в чём дело. Слыхать-то я слыхал, но не знал, что его имя здесь так переиначили. Буду теперь знать. Знали Паршека на всей донетчине. Даже бабки мои мне рассказывали, про то, как Порфирий Корнеевич зимой в лютый мороз ездил из Глубокой на передке локомотива, обдуваемый морозным ветром, до Миллерово. Такого чудака, пожалуй, запомнишь на всю жизнь. А фашисты во время войны, так те вообще дали ему охранную грамоту после допроса и со словами: «Иди святой рус» отпустили Порфирия Корнеевича на все четыре стороны.
Если уж говорить о сакральности и уникальности этих мест, то стоит обратить внимание и на топонимику этих мест, как советуют знатоки. Ну, к примеру, есть тут Чёртова яма. Яма с водой неизмеримой глубины в лесу, в которой сгинуло много всякой живности. На поверхность из под опавших листьев иногда вырывается сероводород и горит синим пламенем. Представьте себе такое увидать в ночном лесу. Что придёт в голову? Да и не в ночном тоже, наверное, жутковатое зрелище.
Уверен, тут не всё просто и с геологией этих мест. Я не спец в этих вопросах, но многочисленные артезианские источники, постоянная смена русла реки, наконец, наличие Донецкого кряжа, говорит даже не специалисту о многом.
Разглядывая с вышки окрестности, пожалел, что не приехал сюда хотя бы на две недели раньше. Леса теперь серые и голые, сбросили золото, пожухла трава. А так тут очень красиво. Есть какая-то особость в красках донских степей и лесов. Неповторимая. Даже в летящей паутине ноябрьских, затянувшихся, теплых дней.
Надышался, насмотрелся, слезаю вниз. Делюсь впечатлениями с пожарниками. Снимаю их под разговор. Испытываю удивительное ощущение доверия к себе со стороны незнакомых людей. Здесь ещё верят в честность и силу печатного слова, поэтому с невысказанной надеждой рассказывают мне люди о своём житье. Удивительно, потому что передо мной битые жизнью мужики.
Саша, пуская дым в усы, рассказывает, как живётся ему «чернобыльцу» при нынешних временах:
- Я ведь чего её (водку) пью — говорит он, — если б не пил уже б давно тут с тобой не разговаривал. Из всех местных «партизан» (резервисты, которых военкоматы брали на военную переподготовку и авралы типа чернобыльской катастрофы в советские времена) нас только трое живых осталось. А может и не надо было ехать совсем. Отсидел бы пару месяцев в тюрьме, — отводит глаза. Не по совести ему такое говорить, но от такого отношения к своим заслугам человек приходит в отчаяние, — да потом бы всё равно выпустили, куда б они и делись. Так хоть бы здоров был.
Рассказывают пожарники и про местное охотхозяйство. В митякинском лесу есть и косуля, и кабан, и волк, конечно водится. Места шикарные, любят здесь поохотиться люди и из администрации области. Ну а начальник охотхозяйства, очень уважаемый человек в станице. Потому как один из «градоуправителей».
Прошу своих новых знакомых подсказать мне, где я могу найти настоящих казаков, чтобы сделать хоть несколько портретов. Да какое там, отвечают. Казаков нынче днём с огнём не найти — перевелись. Так, остались в качестве фольклора «ряженные», ну и по крови, конечно много потомков. Но истинных, ведущих образ жизни, выписанный Шолоховым в его великом романе, не сыскать. Я согласен увидеть хоть каких-нибудь. Перебирают в памяти земляков, намечают пару адресов и сажают меня в пожарный «Урал».
Катим по песчаным улочкам как по стиральной доске. В одном дворе говорят, что хозяин уехал по делам в Ростов, в другом — в Луганск. В третьем вообще все двери на замках. Соседи говорят, что хозяин собирался к родне в Кружиловку, совсем недавно пошёл на паром. Разворачиваем «Урал» и катимся на переправу, в сторону Северского Донца.
Малый Танаис, медленно несёт свои воды в Дон. Низкое осеннее солнце дробится в голых ветвях на берегах и играет зайчиками сквозь прозрачность речной воды на песчаном, жёлтом дне. Ленты водорослей лениво и плавно колышутся в такт течению. Я заворожённый ощущаю Вечность в этом движении и остро понимаю, как далеки мы от этого в городе.
Переправа — брод, через который в деревянной лодке возит людей бородатый «харон». Лодку здесь и называют паромом. Северский Донец — естественная граница между Россией и Украиной. Но здесь нет пограничных засад и секретов. И люди в своём быту не делят территорию на свою и чужую. Живут без оглядки на бред политиков, разделяющих братские народы. У каждого тут полродни на противоположном берегу.
Мои провожатые разговаривают с паромщиком, я же любуюсь видами, фотографирую камышовый пейзаж под голубыми ноябрьскими небесами в «жовто-блокитных» красках. Мы приехали безрезультатно для моих поисков «настоящих казаков», но я не разочарован, потому как для меня интересны все люди, их жизнь. Пожарники рвутся везти меня дальше в станицу, но я откланиваюсь, благодарю их и решаю остаться здесь ещё на полчаса, а потом пройтись пешком назад в станицу. Тем более солнце уже низкое, и я собираюсь поснимать Христорождественский храм.
От местных ребятишек узнаю, что в этих местах в Великую Отечественную во время боёв с разбитого понтона упал в реку Т-34. С его башни детвора ныряет летом, когда река мелеет. Но достать танк из воды и поставить в память Героям не могут, т.к. он лежит прям на границе двух государств, а общего языка сегодня не могут или не хотят найти внуки тех, кто когда-то делал общее дело, ради нашей жизни.
Через время возвращаюсь в станицу по песчаной дороге, через кочковатый луг. Неожиданно за поворотом расступается стена камыша и Христорождественский храм гордо вздымается над дорогой. С этой точки - более низкой, чем дорога в станицу — это ещё более впечатляющее сооружение. Строители успешно использовали секреты зрительного восприятия для придания значимости и авторитета господствующей религии.
Прохожу дальше к берегу озера. Стекло первого льда густо усыпано проломами коровьих копыт. На берегу встречаю двух местных парней. Грязные, хмельные. Под стать им и их транспорт. На двоих бутылка пива «девятки». Вот такой культурный досуг. Интернет-сообщество с усмешкой назовёт их «чумазиками», не задумываясь о том, что вины этих людей в такой жизни нет. Не дебилы, руки-ноги на месте, молодые и сильные. Но заработать здесь негде, если сам не фермер или «градоуправитель». Разве что наняться на временную шабашку. Да и там много не заплатят — едва хватит на дрова в зиму и новую одежду с луганского рынка.
Мои восторги от донецких красот переходят в депрессняк — так живёт полстраны.
Из диалога с ребятами:
- Станица — это ещё цивилизация, по сравнению с таким местом как хутор Садки. Есть тут такой. Десять километров по пескам в хорошую-то погоду трудно проехать, а в дождь так вообще не доберешься. Доживают там одни старики, молодежь разбежалась. Там даже электричества нет почти во всём хуторе. У меня там мать живёт, я туда езжу. Мука одна по той дороге кататься.
Ау, дауншифтеры! [1] Хутора вдоль Северского Донца пустеют.
Стало вечереть. Я обеспокоился ночлегом и стал выбираться по знакомому мне адресу. Хозяева приняли радушно. За столом долго разговаривали об истории этих мест, о людях. Алексей Андреевич пообещал утром отвезти к храму, где должен был состояться крестный ход в честь престольного праздника Параскевы Пятницы и свести с местными музейщиками, чтобы показали митякинский краеведческий музей.
Я был поражён, когда узнал, что у одного из работников музея, Виктора, фамилия Ур. Это, в переводе с древнеславянского, означает «свет»! Как тут не вспомнить книги С.Алексеева «Сокровища Валькирии». За время моего путешествия в божедаровы края я увидел и ощутил знаки присутствия Высших сил неоднократно.
Виктор оказался настоящим художником. Кто такой художник? Да тот кто к любой задаче в жизни подходит творчески. Он мне сам сказал: «Не дают работать нормально. Поставили руководить сопливую девчонку, которая только командовать умеет, а того не понимает, что эта работа требует творческого вдумчивого подхода. Ведь это наследие наших предков — здесь из под палки нельзя!» А ещё он немножко фотограф — окончил в советскую пору курсы при ростовском быткомбинате. Работает в музее скорей по зову души, чем за свою мизерную зарплату. Даже, несмотря на то, что он здесь за эти деньги «и жнец, и швец, и на дуде игрец». И крышу подлатать, и проводку починить – на все руки мастер. Думаю, на таких людях сегодня и держится Россия. Может вся моя писанина изложена пафосно, зато честно.
Идём вдоль экспозиции. Вперемешку с разговорами о нынешнем положении дел Виктор рассказывает мне историю музея, а главное, о людях прославивших станицу на всю Россию. Тут и уроженец станицы Митякинской Лобов Андрей Авсентьевич — донской миллионер, промышленник, пионер электрификации Донбасса, и предводитель белогвардейского движения генерал Абрамов Федор Федорович (1870 – 1963).
Виктор со своей коллегой Староскольцевой собирали экспонаты по дворам у старожилов. Вот казачий каюк, а вот прялки и кузнечные меха позапрошлого века. А вот, под стеклом, каменные топоры и кремниевые стрелы. Дальше наследие советского прошлого и память о героях Гражданской войны. По этой земле ходили и белые генералы, и красные командиры. Бюсты Клима Ворошилова и лидера большевиков Донбасса Артема стоят тут же. Кстати, сделанные руками местного скульптора Можаева.
Ознакомившись с музеем я вышел к Христорождественскому храму. Там начиналась служба в честь престольного праздника в честь Святой мученицы Параскевы Пятницы. Кстати, если копнуть чуть глубже, чем предлагает официальная история, то выяснится, что новая русская святая, это всего лишь хорошо забытая старая славянская богиня Морена — богиня и повелительница смерти, ну то есть мора. А учитывая, что казаки всегда были солнцепоклонниками-язычниками (а лоб крестили лишь потому, что атаман приказал), то становится ясно какое значение имели и дубовые рощи по донским и донецким берегам, и почему Пётр I так яростно их вырубал. Якобы для строительства. Формально, да, а на самом деле — велась идеологическая борьба. Мечом и огнём рубились корни дубов и изначальной славянской веры. А как ещё подчинить непокорный народ? Только с помощью идеологии, нового мировоззрения. Что, так же сегодня и делается. Потому как в 1812 и в 1945 крупно обломались и никакие танки и самолеты не помогли. Но, как бы там ни было, русская святая помогает русским людям и по сей день, как бы они её не называли. В летний праздник в Митякинскую съезжается очень много народу набрать водички из святого источника под дубом.
Возле храма немного прихожан на этот раз. Пара казаков для порядку дежурят во дворе.
Мне указывают на ещё одну местную знаменитость — на Григория Зиновьевича Обухова. Он художник, хранитель казачьих песен и культурных традиций, войсковой старшина. Приглашает зайти к нему в гости домой после службы.
В доме у художника, как и положено, картины. Стоят прислонённые у стен, висят на стенах, готовые и не оконченные. В мастерской комнатке на мольберте ждёт своего завершения портрет атамана Платова. Кисти и краски в рабочем беспорядке лежат всюду. Как-то по особому уютно и светло здесь.
Признаться, я с некоторым пренебрежением вначале отнёсся к этой живописи. Показалось, что очень уж лубочные и наивные сюжеты и их исполнение. Конечно, я виду не подавал и с уважением рассматривал творения.
Каюсь, потому что потом, уже в Ростове вдруг нахлынули ощущения, я понял не умом, а сердцем, насколько проста и прекрасна истина в картинах Обухова. Не знаю, как выразить… Азбучные истины, что ли там на полотнах. Точнее, картины так же просты и красивы как Истина. Видимо привык искать в суете жизни вторые смыслы и находить, что прочитать между строк, поэтому было непонятно сразу. Стало просто как в детстве, когда тебе объясняют простые вещи, что такое хорошо и что такое плохо, а ты смотришь на мир, держась за руку отца и понимаешь, что жить — это здорово. Понимаешь где наши, а где враги. Вот Жизнь, вот Смерть. Истина не может быть сЛОЖной.
Очарованный духом этой земли, живущим в людях и природе, я покинул Митякинскую в надежде когда-нибудь приехать сюда ещё, чтобы вновь надышаться свободой и красотой.
Ноябрь 2009. ст. Митякинская — г. Ростов-на-Дону. Космонавт.
[1] Даунши́фтинг (англ. downshifting, переключение автомобиля на более низкую передачу, а также замедление или ослабление какого-то процесса) — сленговый термин, обозначающий жизненную философию «жизни ради себя», «отказа от чужих целей». Дауншифтерами называют людей, которые сознательно отказываются от солидной должности и высокой зарплаты в пользу домашних вечеров, работы-хобби, субботы на дачных грядках или эмиграции в Гоа — каждому свое. Дауншифтинг — Википедия